Вызревание (Мелодраматическая феерия для кино)

Зиновий на старости рехнулся — хочет попасть в гербарий.
Шиш хохочет, ищет поддержки, но лица его дру­зей отчего-то грустны. Люська вздыхает:
— А я хотела бы ходить. Если бы я могла ходить, я бы носила вас всех на руках...
Все молчат. Первым нарушает тишину Митя:
— Все будет хорошо. Скоро я стану великим ху­дожником, заработаю много денег, и тогда мы смо­жем осуществить все свои мечты. Кутя, ты чего бы хотел? — Я? — удивляется Кутя. — А че мне хотеть, я уже стар.
Но ведь машину бы хотел?
— Ну, машину! Машину,  понятно.
— Ну, вот. У Кути будет новый шикарный автомо­биль. А у Шиша? Тебе чего, Шиш?
— Мне бы денег побольше... — мечтательно бормочет Шиш.
— Ну, это вообще разрешимо. Не нужно грус­тить, друзья мои, все будет замечательно. Давайте выпьем, чтобы надежда не покидала нас!
Вечерние огни. Светятся разноцветные гирлянды летнего кабачка, разместившегося на бетонном пир­се, о который тихо ласкается темное море.
Друзья прощаются. Все пьяны. Кутя увозит усну­вшую в коляске Люську. За ним, пошатываясь, бре­дет Шиш. Последним прощается с Митей Зиновий Гердович. Он жмет Мите руку, он совершенно пьян и добр. От собственной доброты ко всему челове­честву на глазах у него слезы.
— Какие, собственно, идеи могут заставить вас вытащить меня из дерьма? — как всегда с надрывом и пафосом декламирует он очередную мало кому понятную фразу, обращенную тоже неизвестно к кому.
Митя улыбается, за уши подтягивает Зиновия Гердовича к себе и целует его в крупные пересохшие губы. Уходит.
— Труд! Мир! Май! — доносится из темноты го­лос Зиновия Гердовича. — Удивительная вещь! Не­обыкновенная, чудная, великолепная штука, черт возьми!
Митя идет по набережной. Переходит дорогу. Еще немного — и покажется его подворотня. Он идет вдоль белой бетонной стены, тяжело опустив голову. Замедляет шаг, словно что-то предчувствуя. Останавливается. Поднимает голову. Перед ним два стриженых жлоба. Те самые «крутые» с приморско­го бульвара. У одного из них тяжелая железная цепь. Улыбаясь, он перебирает пальцами звенья, словно четки. Другой, стиснув кулаки, жадно пред­вкушает кровь.
— Ну, что, помойка? Ты, кажется, имел к нам претензии?
— Претензии... Странно, что вам известны подоб­ные слова, — тяжело, хрипло, опустив голову, гово­рит Митя. Чуть улыбается, не открывая глаз. — Ка­кие могут быть претензии к пустому месту? Или, скажем, к дерьму? Ну, воняет. Но такова его приро­да. И ее уже не изменить, даже облив французским одеколоном.
— Мразь... — прошипел «крутой» со сжатыми кулаками.
Тяжелый удар ногой пришелся Мите в живот, за ним последовал еще один — по голове; видимо, это была железная цепь. Кровь залила глаза. Митю под­няли за руки и с размаху ударили лицом о бетонную стену. Потом били ногами, не разбирая, до исступ­ления. Затем жлобы расстегнули штаны и, смеясь, стали поливать Митю мочой: одежду, лицо. Подо­брав с земли его рисунки и разорвав на мелкие клочки, они осыпали ими избитое окровавленное те­ло.
— Знай свое место, помойка! В другой раз бу­дешь умнее. Это тебе урок на будущее.
Снова неземная космическая мелодия медленно наполнила окружающий мир и забрала его с собой, оставив вместо него очередной странный сюжет.
Сквозь дым видно поле, все усеянное растущими
из земли человеческими головами. Где-то они толь­ко пробились сквозь поверхность, а где-то кто-то уже вырос из земли по грудь, кто-то до колен. На дальнем плане кто-то, видимо, окончательно дозре­вший, убегает с поля своего рождения.
Прошло какое-то время, прежде чем Митя при­шел в себя. Он с трудом открыл глаза, залитые кровью. Оперся рукой о стену, и на белой стене ос­талось красное пятно, напоминающее овал. Митя провел окровавленными пальцами по обе стороны овала — и получилось солнце. Он дорисовал ему глаза и рот. Получилось веселое улыбающееся сол­нышко с короткими лучами, которое обыкновенно рисуют дети мелом на асфальте.
Начинало светать. Митя уходил по дороге. А на белой стене весело улыбалось солнце и рядом с ним были детским почерком начертаны кровью три сло­ва: «Труд! Мир! Май!»
Солнечный день. Приморский бульвар. Пестрые киоски, пиво, мороженое, газировка, музыка, заго­релые отдыхающие, шум морского прибоя. На сво­ем излюбленном месте наши знакомые оборванцы, свободные люди конкордистских настроений. У них похмелье, с легкой тревогой оттого, что до сих пор нет Мити. Молчалив Зиновий Гердович. Он щурится на солнце и хмурит лоб, сдвигая свои густые брови. Зевает Шиш. Подкрашивает губы Люська.
— Что-то долго нет его... — задумчиво говорит Кутя.
Люська отрывает от губ помаду, смотрит куда-то. Зиновий Гердович мочит слюной палец и приглажива­ет брови.
— Я прощался с ним последний. Все было обык­новенно.
— Придет, куда он денется! — успокаивает всех Шиш.
 
Вечер.
Все четверо идут пустынным пляжем к своей ноч­лежке, на лежаки под навесом. Кутя везет Люську. Рядом хромает Зиновий Гердович. Позади, засунув руки в карманы, загребая босыми ногами береговой песок, бредет Шиш.
— Что-то случилось... — говорит Люська. Все молчат.
— Говорю вам, что-то случилось!
— Че там могло случиться? Перебрал вчера, от­сыпается, — отзывается Шиш.
— Нет! Что-то случилось! Я чувствую. Я сердцем чувствую — что-то не так.
Они приближаются к лежакам под навесом.
— Подождем до утра, — говорит Кутя, укладыва­ясь На лежак, — там будет видно.
— Я сегодня под стеночкой! — забегая вперед, восклицает Шиш.
В коляске Люська. Блестят в сумерках ее большие глаза. Она тревожно смотрит туда, где на темной морской глади бликуют в голубой дорожке лунного света тихие волны.