Вызревание (Мелодраматическая феерия для кино)

— спросила Люська.
— Двести баксов, — прохрипел Митя.
— Это, что, американские?
— Именно, — многозначительно подтвердил Зи­новий Гердович.
— Хороший день, — убедительно произнес Кутя.
— Ну и что на них можно купить? — недоверчиво поинтересовалась Люська.
Митя поднял глаза и удивленно посмотрел на нее.
Всплеском брызг шампанского и веселой кутерь­мой взорвался следующий кадр. Компания кутила. Небольшой летнее кафе на берегу моря, вернее, на самом конце пирса, уходящего в море. Они были одни под вечер за белоснежным столиком. Их об­служивал официант в одежде куда почище, чем у гостей.
Продавщица за прилавком — экстравагантная де­вушка с сигаретой, удивляясь, делилась с барменом:
— И откуда у этой швали такие деньги? И нор­мальные-то люди не ходят.
— Какая разница? Главное, что они настоящие, — отвечал бармен, рассматривая купюры на свет.
Ассортимент еды наших нищих всегда исходил из имеющейся у них суммы. Ее никогда не экономили и не оставляли на черный день, какова бы она ни бы­ла. О черных днях никто из них никогда не думал. Все они жили одним днем и всегда старались, чтобы он был самым ярким в их жизни. Гурманских наклон­ностей им тоже было не занимать. И от этого сегод­няшний стол пестрел довольно изысканными яствами, от бутербродов с икрой и дорогого мяса до манго и ананасов. Кроме того, все они любили шампанское, ведь его так уважал сам Митя — их кумир, отец родной, Бог, на которого они молились. Кроме «Родины», у них была еще одна любимая песня, которую они часто пели: «Куда уходит детство?»
Да-да... В какие города... Они пели ее и теперь. И было странно видеть, как оборванцы поднимали хрустальные фужеры с благороднейшим напитком и пели о тончайших, изысканнейших чувствах челове­ческой души, пронизанных светлой печалью об ушедшем детстве.
— А кто он?! Кто он такой?! — кричал Шиш, пе­рекрикивая поющих. — Митька, он что, сумасшед­ший?! Такие бабки отвалил! А?! Слыш, Мить, а?!
Люська снисходительно смотрела на Шиша, как смотрит мать на глупого ребенка.
— Дурень ты, Шиш. Митькины картины стоят во сто раз больше. Так, как он, никто не сможет. А ты дурак. И все вокруг дураки. Поэтому и не покупают. Нашелся человек, купил.
— Где-то в чем-то вы правы, Люся, — изящно от­кусив бутерброд с икрой, включился в разговор Зи­новий Гердович. — Шиш не может по достоинству оценить Митиных работ, и это понятно. Но не стоит судить так строго, ведь человек не виноват, из како­го теста его лепили, и что кто-то когда-то по пьянке забыл положить в это тесто соль!
Оценив традиционную тонкость шутки Зиновия Гердовича, компания разразилась веселым смехом.
Шиш не понял до конца, причем здесь соль и тес­то, но все же разобрал, что смеются над ним.
— Почему вы, Зиновий Гердович, всегда насме­хаетесь? Я сирота, а вы говорили, что сирота — ди­тя природы, и над ним смеяться грешно. Вы ведь так говорили, это я точно помню. Вы когда напьетесь, как сволочь, хорошие слова говорите, а вот если не допьете, то злой.
— Это вы правы, Шиш. Трезвый я зол. Но спра­ведлив, заметьте. Лицемерие и лесть не на пользу человеческому развитию. Ведь еще Пушкин сказал: «Тьмы истин нам дороже нас возвышающий обман». Поэтому иногда человеку следует говорить правду, какой бы нелицеприятной она ни была. Это помога­ет ему избежать тщеславия, гордыни, невежества, деградации, в конце концов.
— Вот вы снова непонятно говорите. Вы ведь спе­циально непонятно говорите, чтобы злить всех, пото­му что вы злой, а злой потому, что до кондиции не дошли, выпили мало.
— Правда, Зиновий, брось ты умняк травить. Вы­пей лучше. Зачем ссориться? — разряжает обста­новку добродушный и хмельной Кутя.
Митя  наблюдает   за  разговором,   улыбается,   кажется,  получая истинное удовольствие от их болтов­ни.
— Извольте,  я не откажусь,  если Дмитрий Семе­нович не осудит. Ведь то,  что говорит Шиш... Люська,  кашлянув,  поднимает фужер:
— Я хочу выпить за Митю. Мы все обязаны ему. Если бы не он, никто бы здесь не болтал сейчас на сытый желудок, а может, и не жил бы давно. Ведь именно благодаря Мите, признаемся честно, мы не на кладбище, а до сих пор на этой земле...
Митя смотрит на Люську, но уже не слышит ее. Чудная космическая музыка слышится ему. Стран­ный сюжет в легкой туманной дымке снова возника­ет в его воображении.
Утихает космическая музыка. Исчезает странный сюжет. Митя снова возвращается в реальную дей­ствительность и слышит голос Зиновия Гердовича:
— Когда я впервые лег с ней в постель, она была такой нетронутой. От нее пахло ребенком. Я ей ска­зал об этом. А потом выяснилось, что у нее малень­кая дочь, которая просто писалась в постель, в кото­рой мы лежали.
Шиш заливается смехом. Остальные тоже смеют­ся. Грустно улыбается Люська. Задумчив Зиновий Гердович.
— Скажите, Митя, о чем бы вы мечтали? — сно­ва начинает он.
— Не знаю... Наверное, о том, чтобы жизнь про­должалась такая, какая она есть. Я мечтаю о том, чтобы рядом были друзья, верные, надежные, та­кие, как вы. Еще я хочу не переставая рисовать мир, который я иногда вижу. Мне кажется, другой жизни мне не нужно.
— Стало быть, вы удовлетворены вашей сегод­няшней жизнью?
— Представьте себе.
— Тогда позвольте не согласиться с вами, Митень­ка, потому что я на этот счет думаю совершенно иначе и поэтому у меня есть довольно необычная мечта. Она вам, конечно, покажется странной. Од­нако, увы. Простите меня, Митенька, но что наша жизнь? Ведь то, -что с нами происходит, в сущности, до того глупо, мерзко и нелепо, что иногда хочется мечтать о смерти. Да-да. Не смейтесь. Я действи­тельно время от времени об этом мечтаю. Ведь ра­но или поздно все мы умрем. И вот, когда придет мой час и я наконец сброшу с себя это немытое, костлявое тело, я буду жить вот в этих чистых голу­бых цветах, укрываясь по утрам прозрачной росой, нежась в утренних солнечных лучах, умываясь теп­лыми летними дождями, кутаясь в зябкие ночные ту­маны. А потом однажды утром меня сорвет хрупкая детская рука, это будет девочка с голубыми глаза­ми. Она положит меня между страниц любимой книжки о путешественниках и засушит для гербария. Вот моя мечта...
— Вы нисколько не изменились, Зиновий Гердо­вич, и я искренне рад этому, — с грустной улыбкой замечает Митя. — Вы просто прекрасны.
— Ну и что? — так же искренне удивляется Шиш, — Это все?