Вызревание (Мелодраматическая феерия для кино)

Молча улыбается задержанный художник.
— А меня смог бы нарисовать? — спрашивает лейтенант, продолжая смотреть в окно.
— Наверное, смог бы. Вас рисовать несложно...
— Почему?
— Не знаю.
— А кого сложно? - Художник молчит.  — А Гречко сложно?
     Нет.
— Понятно.
Какое-то время оба молчат. Смотрят за окно. Утихает мелодия. Лейтенант поворачивается к стопу, достает лист бумаги и карандаш. Молча протягивает художнику. Тот молча берет. Смотрит на лейтенан­та.
— Нарисуй, а... че там?... Раз несложно... Са­дись.
Лейтенант подвигает стоящий рядом стул. Худож­ник садится.
— Можно? — спрашивает художник, указывая на твердую папку на столе лейтенанта.
Лейтенант молча кивает. Смотрит на художника. Художник на лейтенанта. Начинает рисовать. Молча­ливая сцена. Двое мужчин напряженно смотрят друг на друга. Между ними словно происходит дуэль взглядов, борьба каких-то внутренних чувств, убеж­дений, нравственных и этических позиций. Художник рисует быстро, энергично.
Открывается дверь кабинета, входит Гречко. В ру­ках у него три пакета с кефиром. Он останавливает­ся на пороге, недоуменно смотрит на происходящую сцену. Его не замечают. Оба — художник и натур­щик, настолько увлечены, что не видят и не слышат его прихода. Но вот художник опускает карандаш. Дуэль окончена. От напряжения оба тяжело дышат, словно только что боролись на спринтерской дистан­ции.
Художник протягивает лейтенанту листок. Лейте­нант смотрит на портрет. Затем на художника. Оба все еще тяжело дышат. Лейтенант вытаскивает из ящика стола стакан, ставит на стол. Гречко торопит­ся к столу, срывая по дороге зубами кончик пакета, и наливает кефир в стакан. Лейтенант жадно выпива­ет кефир, ставит стакан на стол. Гречко наливает снова. Лейтенант выпивает. Все это происходит мол­ча, почти автоматически; кажется, ситуация привыч­на для обоих. Гречко пытается заглянуть через пле­чо начальника. На рисунке — копия лейтенанта, пе­ред ним на столе миска с пирожками, в руках пис­толет, а за ухом большая полевая ромашка. Гречко улыбается, но тут же принимает серьезный вид. Лейтенант продолжает смотреть на художника. — Голова болит? — спрашивает он.
Художник молча кивает. Лейтенант достает еще один стакан, ставит на стол. Затем тянется к стояще­му рядом железному сейфу. Открывает его клю­чом, достает начатую бутылку водки, наливает в ста­кан.
— Давай... — говорит он художнику.
Художник смотрит на преобразившееся лицо ми­лиционера. Кажется, за короткое время оно словно похудело и облагородилось. Еще мгновение разду­мий — и художник выпивает водку.
Гречко ошарашен поведением начальника.
Солнечный день.
'' Двор, где находится участок милиции. Открывает­ся дверь участка, появляется художник. На нем, бе­лая рубаха, на плечах видны петли для погон, руба­ха явно велика ему в плечах. Рядом с ним толстяк лейтенант. Оказывается, он совсем небольшого рос­та. Он жмет художнику руку. Они прощаются.
Художник идет через двор. Затем останавливает­ся у ворот.
— А рубашка?! — кричит он, показывая на мили­цейскую рубаху, в которую одет.
— Оставь себе! — машет рукой милиционер.
  Они смотрят друг на друга. Тихий ритмичный стук,
словно стук сердца,  доносится откуда-то издалека.
Это первые  звуки  «Родины»  — песни в исполнении
«ДДТ».
Художник покидает двор. Далеко позади остается стоящий на пороге одинокий милиционер.
Босые ноги в милицейских брюках ступают бере­гом моря в такт продолжающей звучать мелодии. Небритое лицо художника открыто навстречу свеже­му морскому ветру. Пустынный пляж. Далеко впе­реди, на пирсе, темнеют силуэты людей. Художник идет к ним. Среди нескладных мужских фигур — ин­валидная коляска. В ней Люська — женщина с синя­ком под глазом, с растрепанными волосами. Это она больше всех оскорбляла милиционеров при его задержании. Кроме нее еще трое мужчин. Самый пожилой из них — бывший актер с крупным носом, глубоко сидящими умными глазами и нависшими над ними роскошными густыми бровями. Очень похож на артиста Зиновия Гердта. Кажется, это он сам и есть. Его даже зовут Зиновий Гердович Бажановский. Да, ведь он еще и хромает. Интеллигентен, с хоро­шими манерами, которых у него «не отнять, как не вычерпать моря», как и его вытертого до дыр, изно­шенного театрального сюртука, даже когда он быва­ет пьян вдрабадан. Скоро ему стукнет шестьдесят. За последние пять лет он сумел пропить все, что ос­талось после смерти жены. Кутю же, его младшего коллегу, пятидесятилетнего бездомного, жена бро­сила. Вернее, выбросила, как выбрасывают на по­мойку отслужившие свой век вещи, которые уже не­возможно починить, и которые лишь занимают мес­то. Шиш — третий из мужской компании, самый мо­лодой, иногда чуть глуповатый, внешне похож на женский велосипед, худой и высокий рыжий парень, не помнящий своих родителей оттого, что их у него никогда не было. Случается...
Все они бездомные, бомжи, по разным причинам оказавшиеся в одинаковом положении люди, кото­рых сплотила общая житейская судьба. Все они Митины друзья. Именно так зовут нашего художника. Они ждали его здесь, может быть, всю ночь; скорее всего, всю ночь, и ждали бы еще много дней и но­чей, несмотря ни на что, потому что Митя для них не просто друг, он кумир, любимец, он их опора и за­щита, он кормит и поит их, продавая свои картины. Они беззащитные, но свободные дети природы. Он любит их. Они без ума от него. Общество осужда­ет его. Он плюет на общество, предпочитая незави­симость. Ему просто нравится быть с ними.
Еще мгновение — и, подняв руки к небу, привет­ствуя друзей, Митя срывается с места. Навстречу ему, опережая друг друга, бегут счастливые обор­ванцы. Еле поспевая, катит позади инвалидная коляс­ка.
I «Родина! Еду я на Родину! Пусть кричат: «Уродина!» А она нам нравится! Хоть и не красавица...» — звучит их любимая песня. Упираясь руками из последних сил, Люська крутит старые, с вылетевшими спицами, колеса коляски, но они вязнут в морском песке. На глазах у Люськи слезы. Она смотрит на бегущих навстречу друг дру­гу мужчин, задыхаясь от радости и бессилия.
Митя подходит к Люське. Ее лицо в слезах, под глазом старый синяк, по лицу размазана дешевая косметика.
— Менты проклятые... Что они тебе сделали? — всхлипывает Люська.