Вызревание (Мелодраматическая феерия для кино)

Митя, обняв Люську, поднимает ее на руки. Люська, вся в слезах, с размазанной тушью, прижимается к Мите. Митя бережно усаживает ее в мягкое кресло свер­кающей на солнце коляски.
— Давай! Вира! — снова командует Митя. Все четверо, подхватив коляску с Люськой, несут ее к машине. Ставят на заднее сиденье.
— Кутя! Ты мечтал о машине?! — кричит Митя. — Вот она! Садись за руль! Прокати нас с ветерком!
Митя бросает Куте ключи. Ошалевший Кутя в не­решительности. Но потом, махнув отчаянно рукой, счастливо вскрикивает:
— Эх! Была не была! Садится за руль «Линкольна».
— Стойте!!! Стойте!!! — орет Шиш. — Подожди­те! Я сейчас!
Он выскакивает из машины, бежит к брошенной старой коляске и с разбега толкает ее ногой. Коляс­ка катится по наклонному бульвару, переезжает на сторону склона и летит вниз. Взрывом оваций при­ветствует ее гибель веселая компания друзей.
Еще громче звучит «Родина». За рулем «Линколь­на» старый водила Кутя. Они мчат бульваром, ули­цами города, обливая прохожих шампанским. Все мужчины: Кутя, Шиш, Зиновий Гердович — до блес­ка выбриты, подстрижены и причесаны, в новых блистательных костюмах. Кутя — в строгом черном; в ярчайшем лиловом Шиш; с бабочкой, в неотрази­мом смокинге Зиновий Гердович. Свежий осенний ветер бьет им в лица.
Во встречном милицейском «УАЗике» едут два милиционера. За рулем незнакомый молодой сер­жант, рядом толстый лейтенант, которого когда-то рисовал Митя, он ест пирожок.
— Свадьба, видать, у кого-то... Тачка шикарная... — улыбаясь, со светлой завистью в глазах, говорит сержант.
Лейтенант смотрит на веселящуюся компанию, перестает жевать.
— Черт! — орет он, поворачивается назад, смот­рит в окно на проехавший белый «Линкольн».
— Что? — спрашивает перепуганный сержант. Лейтенант поворачивает голову. Молчит.
— Показалось... — наконец говорит он и снова откусывает пирожок.
А белый «Линкольн» с веселой, что-то кричащей компанией уже несется по пустынному пляжу. И снова ветер бьет им в лицо. Они едут туда, к лежакам под навесом, к своему дому, к себе на Родину.
Расходившийся Кутя нарезает крутые виражи, вздымая песок. Все веселы и счастливы, поэтому никто из них не замечает, как что-то темное, злове­щее прячется за лежаками. У стойки, поддерживаю­щей навес, — небритое лицо главврача. Его трудно узнать. В руках у него пистолет. Он держит на муш­ке Митю Еще мгновение и он нажмет курок. Тянут­ся напряженные секунды. Но вот в последний мо­мент его замечает Люська, Случается чудо. Напря­гая всю свою волю, она вдруг делает непостижимое усилие — и встает на ноги. Пуля попадает ей в самое сердце, другая вонзается рядом с первой. Два боль­ших кровавых пятна расплываются у нее на груди. Митя успевает подхватить ее тело.
Испуганно бросает пистолет и убегает по пустын­ному пляжу главврач. Люська на руках у Мити. Про­должает звучать «Родина». И еще не все успели за­метить, что вдруг случилась беда.
Митя наклоняется к Люське.
— Ну вот... — шевелятся пересохшие Люськины губы. — Я умираю у тебя на руках... О чем мне еще больше мечтать...
Митя прижимает мертвую Люську к груди и, вски­нув к небу голову, стискивает зубы. Автомобиль ос­танавливается.
Тихо плачет Кутя. Всхлипывает Шиш. Текут слезы по впалым щекам Зиновия Гердовича.
Звуки чудной космической музыки приходят на смену «Родине» и снова уносят Митю и теперь, ка­жется, и его друзей в иной мир, мир сказочный, не­земной. Рассеивается туман, и глазам открывается большой деревянный крест. Он стоит на холме в вы­сокой пожухлой траве. Откуда-то с неба слетается множество белых птиц — это белые голуби. Они са­дятся на крест друг возле друга. Их так много, что вскоре весь крест становится белым: голуби машут крыльями, и крест словно зацветает белыми цветами. Живая картинка вдруг замирает и становится статич­ной.
 
Огромный зал аукциона «Сотсби». Слышится го­лос:
— Выставляется известная картина Кирьянова «Расцветший крест». Начальная цена десять тысяч долларов.
Одна за другой поднимаются руки.
— Одиннадцать! Одиннадцать с половиной! Три­надцать!..
Постепенно утихают, теряются голоса. И вновь космическая музыка звучит над зеленым полем, над косогором, по которому к морю несутся голые ре­бятишки.
— Митька-а-а! Митька-а-а! Надень штаны-ы-ы! Митька-а-а! Иди домой, бесстыдник! Митька-а-а!